Дмитрий Мурзин (murzind) wrote,
Дмитрий Мурзин
murzind

Category:

Про "Бенгальскую воду" написали.

Наталья
ИБРАГИМОВА
ОБВЕДИ МЕНЯ ВОКРУГ ПАЛЬЦА, ЗАВЕДИ И ОСТАВЬ В ТРЁХ СОСНАХ
О книге Дмитрия Мурзина «Бенгальская вода» (Москва, 2014)
В марте вышла новая книга стихов кемеровского поэта Дмитрия Мурзина «Бенгальская вода». Тираж по нынешним временам стандартный - 500 экземпляров. Издана книга московском издательством «Вест-Консалтинг», имеет две вступительные статьи - Екатерины Горбовской и Александра Горнона, а также пару комплиментарных цитат на задней обложке - из «Литературной газеты» и журнала «Дети Ра». В новом поэтическом сборнике девяносто стихов, более сорока - из ранних книг автора: «Белое тело стиха» (1997), «Ангелопад»( 1999), «Носитель языка» (2006), Клиническая жизнь» (2010).

Пожалуй, самый открытый и пронзительный стих книги - «Одесса. Лето 1977 года», впервые опубликованный в журнале «После 12» четырнадцать лет назад:
*
Вот то Чёрное море, где
Я учился глаза открывать в воде,
Так и не научившись плавать...
Понимая мир едва ли на треть.
Я бросал в прилив возвращенья медь,
Не предчувствуя крах державы.

От Одессы память вернула лишь
Соль лимана и частный сектор крыш,
Да экскурсию в катакомбы.
Мы снимали комнату«для гостей»,
Пахла чем-то солёным моя постель,
На подушке синели ромбы.

Во дворе, как водится, виноград,
И хозяйки, грозный такой, халат,
Говорит: «Не ешь, он незрелый»,
А я всё же ел, и кривило рот –
Не был сладок этот запретный плод,
Но зато мне было две Евы.

Евам было по одиннадцать лет,
Я когда-то помнил восемь примет,
По которым их различали...
Нет иных таких среди Надь и Лен,
Ведь они похожи, как пара колен,
Как одна сторона медали.

Из чудес вечерних, ау, смотри,
Кабачок пустой, со свечой внутри,
Как провалы, горят глазницы,
Полыхают ноздри, пылает пасть,
Надо мню страх обретает власть,
И потом полночи не спится.

Ночью было душно, а днём-жара,
Остальное - смутно, чай не вчера,
Было жизни седьмое лето.
Тридцать лет для памяти - всё же крюк,
Остаётся запах, уходит звук
По слепящей полоске света.

Стих - густой, вязкий, полный света, цвета и запаха... Первые строки - как некий камертон, задающий тон восприятию стихотворения в целом: «... я учился глаза открывать в воде, так и не научившись плавать...». Казалось бы, странное желание - открыть глаза в воде. Но если их открыть, море - не рядом, море - в тебе. Ты и есть - само море: время в тебе словно засыпает, солнце разлива­ется огненным мерцающим куполом, руки - плавники белой кистепёрой рыбы... А может быть, мы затем и пришли, чтобы «открыть глаза в воде»? И зачем тогда учиться плавать, когда надо - всего-то - открыть глаза... И вот уже Чёрное море - как будто и не совсем Чёрное, а Море Детства. И «соль лимана», «частный сектор крыш», «катакомбы», «комната для гостей», «хозяйки, грозный такой, халат» - уже не просто зафиксированные памятью мёртвые картинки, они - живые - пахнут «чем-то солёным» и синеют ромбами. И Одесса - не совсем Одесса, а Эдемский Сад. И автору - не просто семь лет, но и тридцать семь, и одна тысяча девятьсот семьдесят семь... Поэт не просто рассказыва­ет - он творит новую реальность Образа - совмещает миг и вечность - погружает в блаженство узнавания и магию безвременья.
Другой запоминающийся образ:

*
Кончается век, как ни в чём не бывало,
Кончается век, как кончаться привык.
А мы продолжаемся. Дело за малым -
Успеть отпустить застоявшийся миг.

Кончается век, словно ниточка рвётся,
По крутится-вертится шар голубой.
И жизнь продолжается, жизнь остаётся,
Как солнце, висящее вниз головой.

Ударная волна идёт от последней строки - неожиданной и даже несколько шокирующей: «И жизнь продолжается, жизнь остаётся, /Как солнце, висящее вниз головой». Тысячу раз слышанное «крутится-вертится шар голубой» тут же стирается из памяти новым образом - неудобным, стран­ным и каким-то даже жестоким - «солнца, висящего вниз головой». Но образ задевает, запоминает­ся, заставляет вживаться помимо желания... Первым отзывается чувство - привычным толчком подлевое ребро... Удар, вздох... - и диск висящего вниз головой солнца уже над тобой - вот-вотупадёт и раздавит...И солнце - уже не вечное божественное светило, отмеряющее земное время - висящее солнце уже не всходит и заходит, оно - «висит»... И лишь спустя какое-то время приходит осознание по-новому освоенного пространства: действительно, солнце всегда развёрнуто к нам - «солнечный бог» наблюдает за нами, взгляд его устремлён не кзвездам, а к земле, кнам, и мы видим лишь его лик
- лик солнца, висящего вниз головой. И если это - так, то это только часть правды. Другая часть правды - в том, что «висящее» солнце висит обязательно на чём-то - на ниточке? - как ёлочная игрушка - как символ вечного Нового года и вечно продолжающейся жизни. Но «висящее» солнце - это и повешенное солнце. Правда смерти и уходящего века, правда «застоявшегося мига», который надо «успетьотпустить», чтобы «мы продолжались».                                                                                >

В советские времена издать книгу стихов в Москве было невероятно трудно, авторы ждали своей очереди годами, и издание книги в столице считалось большим успехом. Поэтому изданные в центре книги кемеровских поэтов можно пересчитать по пальцам. Сегодня в столице около шестисот издательств, горы поэтических книг, сотни никому не известных имён, а читатель - всё тот же: друзья, сокурсники, знакомые... Так что в Москве издаваться сегодня или в Кемерово - всё едино. Однако если верить журналу «Дети Ра» и его автору московскому поэту Игорю Панину, Дмитрий Мурзин с полным правом может считаться «своим в столичной тусовке». И вовсе не по причине обучения в Литинституте, а потому, что «новости местного разлива» Мурзина «волнуют мало». Похвала, надо сказать, сомнительная. Думаю, и не в этом дело. Обычно поэты чувствуют «своего» по настрою, по духу, по тяготению к одним и тем же приёмам - по некоему общему способу внутренней - поэтической - сборки. В случае Мурзина о его внутреннем тяготении к настроениям поэтической столичной тусовки судить сложно: Москва – тот же Вавилон.
Мурзин вот уже двадцать лет в кругу поэтов: в середине девяностых - в кругу Мастерской «АЗ», которую в кемеровском университете ведёт поэт Александр Ибрагимов, в это же время Дмитрий общается с замечательным кемеровским поэтом Сергеем Самойленко, дружит с талантливыми молодыми поэтами Алексеем Гамзовым и Алексеем Петровым. В конце 90-х у Мурзина начинается новая эпоха - пять лет заочного обучения в Литинституте: сессии, новые московские знакомства, переписка в интернете... И теперь вот московский поэт Игорь Панин представляет новую книгу кемеровского автора. В 2011-ом у Игоря Панина выходит книга «Мёртвая вода», через три года у Мурзина - тоже «Вода», но уже «Бенгальская». Общего у поэта Панина и поэта Мурзина - мало, лишь в перекличке названий книг и в том неоспоримом обстоятельстве, что оба автора пишут в одно и то же время.

*
Мы последние из могикан.
В никуда навострившие лыжи...
Огнебрагой не вылечить ран;
Сунешь руку в тяжёлый капкан,
Но и крика никто не услышит.
Наши песни отправят в утиль
Равнодушный знаток-недомерка;
То не сказка сказалась, но быль:
Нет традиций и призрачен стиль.
И великий язык исковеркан <...>
(Игорь Панин)

У Панина поэзия - брутальная, энергия строки - жёсткая, хлёсткая... Поэзия - открытая, словно вспоротый живот после харакири. Энергетика же стихов Мурзина - иная, умозрительная, её можно отнести, скорее, к женской энергии «инь» - энергии отражения. В «Бенгальской воде» первичных солнечных образов не много, поскольку основной источник поэтики Мурзина - не прочувствованное через личный опыт впечатление и даже не собственная мысль. Как Правило, Мурзин отталкивается от известной литературной цитаты или клишированного высказывания, которые он подвергает деструкции и таким образом полностью опустошает. Деструктивное «новое» высказывание, построенное из обломков, являет из себя некое подобие аллюзии, но таковой по сути не является, поскольку реальность отсутствует изначально, и отражение отражает лишь отражение. Как некая пустая зеркальная комната, где зеркала отражают пустоту друг друга, продлевая пустое простра­нство до бесконечности. Смысл поэтической строки окончательно теряется в лабиринте отражений, и стих превращаются в некий «белый шум». Не игра смыслов, а «игра в бисер» - игра отражений. Однако энергия узнаваемого устойчивого выражения всё же работает на читателя - она как след в нашей памяти накладывается на деструкцию и придаёт ей видимость живого.
К сожалению, таких стихов в книге - великое множество, они-то и определяют общее состояние сборника - его «белый шум». «Бенгальская вода» - это и не «мёртвая вода», которая соединяет мёртвое - в целое, и не «живая», которая делает целое живым. «Бенгальская вода» лишь имитирует огонь и не даёт тепла, имитирует воду, не насыщая влагой. И в этом случае автору не откажешь в поэтическом прозрении: название - точное.
Вот он - «белый шум», стихотворная «бенгальская вода»:

*
<...> Идут часы, опять же - полчаса,
Семь раз отмерь и ошибись в расчётах... <... >

*
Красиво жить - не запретишь,
Так запрети жить некрасиво <...>

Выхожу один я, надо мною –
Ни звезды, ни звука - ничего <...>

*
<...> Поэтмолчит, как партизан в кино,
Но больше сходства с партизаном нету <...>

*
<…> Обведи меня вокруг пальца,
Заведи и оставь в трёх соснах <... >

*
<... > Пусть на заре прихлынут волны,
Поймём, что никуда не деться <... >

*
Из чудес вечерних, ау, смотри,
Счастье есть, а чаю нету.
Счастья нет, а сахар есть <...>

*
<...> Время идёт,
И коса не находит на камень.
Время идёт,
И опять торжествует коса <...>

*
Опять страна валяется в канаве,
И снова нет в отечестве пророка.
О подвигах, о доблести, о славе
Не стоит слушать разговоров Блока.
И Тёркина менять на переправе<...>

*
<...> Я помню чудное... Беспечен,
И два не чудных я забыл...
Придёт февраль, наступит вечер
И серафимий шестикрыл
Нас разберёт на чёт и нечет <... >

<„. > Стихи меня не прокормили -
С паршивой музы - рифмы клок <...>

*
<...> Постой, ничего мы не стоим,
Ничего мы не значим нигде.
В отвратительном вечном покое,
Где звезда говорит о звезде <...>

Автор и сам понимает свою проблему:
<...> Вотусмешка на губе,
Вот чернила, вот февраль,
Покопаешься в себе:
То аптека, то фонарь.

В книге есть стихи с посвящениями - Максиму Уколову, Геннадию Григорьеву, А. Кабанову. Есть стихи с эпигафами А. Кабанова, А. Гамзова, С. Гандлевского, А. Жестова, Леонида Губанова. А есть - без посвящения и без эпиграфа, хотя авторство первоисточника угадывается без особого труда:

*
Шторы задёрнуть, чтобы всю ночь до утра
На негативах угадывать ху из ху?
Смотреть, как в ванночке соль серебра
Реагирует на всякую чепуху...

Считать до пяти, экспонируя «бромпортрет»
Увеличителем «Юность», похожим на самовар.
Сожалеть о том, что резкости нет, да и счастья нет.
Ракурс не тот, голова не попала в кадр.

Вот ты со мной, вот ты с ним, вот ты одна,
Сделать ещё пару карточек - и шабаш...
Наблюдать, как твоё лицо всплывает со дна,
И, засыпая, пинцет уронить в фиксаж.

Несомненно, магия поэзии в этом стихе присутствует. А поэзией этот стих Делают две последние строки: «Наблюдать, как твоё лицо всплывает со дна,/ И, засыпая, пинцет уронить в фиксаж».Только магия поэтической строки способна прервать умирающее в нашей памяти время, превратив его в бесконечно длящееся мироздание - в «ЛИЦО», которое «ВСПЛЫВАЕТ СО ДНА» - в летящую стрелу, которая никогда не долетит до цели. МИГ - «засыпая, пинцет уронить в фиксаж» - который и есть узнавание ВЕЧНОСТИ - как бесконечно длящееся, всплывающее со дна мироздание - ТВОЁ ЛИЦО. Но как бы хороши ни были две последние строки, за стихом угадывается другой кемеровский автор:

МЫ ПЕЧАТАЛИ ФОТОГРАФИИ
В полутьму затворённой комнаты луч-лазутчик не проскользнёт.
Здесь таинственно подёрнуты очертанья вещей. И ждёт
нас какой-то фонарь диковинный с тёмно-красным слепым стеклом.
И раствор. И ещё штуковина возвышается над столом.

Мир знакомый, на плёнку пойманный, мы печатаем в тишине
на бумаге - такой - особенной. Даже чуточку страшно мне!
Угадай, что сейчас появится, замерев над пустым листом, -
и волшебным пятном проявится мяч, берёза, тропинка, дом!
И скамейка, как настоящая, и ворота. А свысока
кучевые, на юг летящие, проявляются облака.
Что-то чудное совершается, возбужденьем в зрачках горя.
Наша комната освещается оком красного фонаря.
Вот загадочно! У родителей есть какой-то секрет простой –
снимки плавают в закрепителе и в глубоком тазу с водой.
Мы их на ночь сушить развесили. А на завтра, при свете дня,
разгляжу, как на снимках весело чёлка встрёпана у меня. <... >
(Н. Мурзина)

Текст Дмитрия развеивается как морок, стоит только войти в чистые воды поэзии Натальи Мурзиной. А усыпляющая сознание мантра пластмассового мира - «ху из ху», «счастья - нет», «и - шабаш» - после открытых и солнечных строк Натальи заметно блекнет.

Вроде бы - удача:
*
Что тебе мир, валяющийся у ног,
Будто не ты, а мир беспробудно пьян.
«Есть ещё Океан!» - говорящий Блок.
«Есть ещё Блок!» - отвечающий Океан.

Есть ещё порох на складе пороховом.
Д в продуктовом складе нет ни шиша.
То, что писал топор - зачеркнёт пером
Сытое тело. Резиновая душа.

Бутылки стоят, забвениями дразня,
Но чем дешевле питьё - тем мертвее сны.
Будут конфликты. Мелочная возня.
Только возня. И никакой войны.                     ,

И каждый забился в свой отдельный мирок,
Напоминающий пластиковый стакан.
В мире, почти забывшем, что есть ещё Блок.
В мире, почти забывшем, ЧТО есть Океан.

Но и у этого текста есть первоисточник, автор которого - кемеровский поэт Александр Ибрагимов:
*
Когда Александр Блок узнал, что погиб «Титаник»,
Он просто отодвинул пустой стакан,
Встал, поднял серебряный подстаканник
И произнёс; «Есть ещё Океан...»

«Величина и сила личности проявляется во влиянии на окружающих. Это закон звёзд и людей. Поэт влияет на поэта впечатляющей силой образов <…>. Воистину, что украл - то твоё, что полюбил - то твоё...», - так пишет по поводу литературного «воровства» Александр Ибраги­мов. Мурзин в этом вопросе проявляет себя иначе - он не входит в чужой образ, не становится его частью - он его пытается понять и растолковать, отказываясь, таким образом, от его живительной и целомудренной силы.
Использование примелькавшихся и захватанных фраз - признаки концептуальной поэтики, продолжение традиции Льва Рубинштейна и Дмитрия Пригова: «Жизнь даётся человеку на всю жизнь...», «Пушкин - бог-покровитель и народам отец»... Мурзин активно пользуется хорошо отрабо­танными приёмами концептуалистов. Однако если концептуализм обнаруживает неполноценность идей и стремится к созданию художественно полноценного образа, то Мурзин деструкции часто подвергает сам художественный образ. Перефразированная цитата Мурзина - это, как правило, игра на понижение смысла, на упрощение и уплощение образа. Если у предыдущего автора мир - это Океан, то мир у размышляющего Мурзина - это, скорее, «Титаник», который «валяется у ног», «беспробудно пьян», где «нет Ни шиша» и «мелочная возня»... Мурзин не создаёт новый образ - он сводит цитируемый многозначный образ к россыпи рассуждений: «каждый забился в свой отдель­ный мирок, напоминающий пластиковый стакан» и «почти забыл, что есть Океан». При этом Мурзин - вне Океана, он - на «Титанике», он лишь слабо догадывается о мощи Океана, не в состоянии вобрать его в себя, слиться с ним, стать одним целым.

Слово поэта - вещее, просить - опасно: вдруг - сбудется? Поэт просит: «Обведи меня вокруг пальца, /заведи и оставь в трёх соснах»... Оно и свершается! Годами играя словами, каламбуря, заигрался поэт, забылся, сам себя обвёл вокруг пальца, завёл - и оставил в трёх соснах - с солнцем, висящим вниз головой. Вздохнуть бы Дмитрию полной грудью, вобрать бы в лёгкие горнего поэтичес­кого воздуха, да место - странное - не пускает. Вот и кружит, и кружит поэт в трёх соснах...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments